История русской литературы XIX века - глава 128

Действие романа относится к весне 1842 года, когда в русском общественном движении шли споры между западниками и славянофилами. Разъясняя в связи с этим одну из сторон идейного замысла «Дворянского гнезда», Тургенев писал: «Я — коренной, неисправимый западник и нисколько этого не скрывал и не скрываю; однако я, несмотря на это, с особенным удовольствием вывел в лице Паншина («Дворянское гнездо») все комические и пошлые стороны западничества; я заставил славянофила Лаврецкого разбить его на всех пунктах» В холодном и хитром преуспевающем чиновнике Паншине, сумевшем было понравиться Лизе, Тургенев дал новый, более аристократический вариант грибоедовского Молчалина, действующего в обстановке старого дворянского гнезда. Глубоко понимая прогрессивное значение для крепостной России лучших сторон западноевропейской культуры, Тургенев с возмущением обличал Пеночкиных, Паншиных, Гедеоновских — всех тех, кто под личиной «культурного» западника скрывал свое помещичье-крепостническое нутро, свой дворянский космополитизм, кто был враждебен всему русскому, национальному. В образе отца Лаврецкого Тургенев показывает, как западничество, европеизм превосходно уживались в помещичьем быту с крепостнической практикой.
Тургенев назвал Лаврецкого славянофилом. Однако ничего специфически славянофильского в тургеневском герое нет. Лав-рецкий — патриот и отстаивает перед западником Паншиным идею национальной самостоятельности России, самобытности ее культуры. Но ему чуждо какое бы то ни было восхваление отсталых патриархальных сторон русской жизни. Патриотизм Лаврецкого, как и самого Тургенева, сливался с отрицанием крепостного права, с идеей необходимости прогрессивного развития России. Чувством глубокой связи с родиной исполнен роман Тургенева. Писатель понимал мечту Лаврецкого и о семейном гнезде.
В судьбе Лаврецкого Тургенев показывает духовную драму «лишних людей», идеалистически настроенной дворянской интеллигенции 30-40-х годов, воспитанной в тепличной обстановке «дворянских гнезд», оторванной от народной почвы. Столь широко освещенная в «Рудине» коллизия между словом и делом, между гениальными натурами, кипящими в «действии пустом», и натурами практическими продолжает свое развитие и в «Дворянском гнезде», но происходят заметные изменения в историческом содержании и смысле коллизии, воплощенной в дружеском столкновении старых товарищей — Лаврецкого и неудачника, романтика-идеалиста Михалевича. Их типы освещают две стороны одного и того же кризисного явления в развитии русской интеллигенции 30-40-х годов: восторженность и энтузиазм без конкретных и реальных целей (Михалевич) и рассудительность и трезвость без какой-либо значительной и широкой программы (Лаврецкий). На это обратил внимание еще Писарев.
Проницательному Тургеневу было видно, что Лаврецкому грозила в свою очередь такая болезнь дворянской интеллигенции, как «мыслящее байбачество», то, что Гончаров более точно и удачно определил словом «обломовщина». Тем не менее теперь именно Лаврецкий, а не неисправимый идеалист и неудачник рудинского типа несет в себе тему положительного героя русской жизни. Вопрос о судьбах и роли дворянской интеллигенции Тургенев ставит теперь как проблему практической деятельности, причем не во имя только своего личного счастья (образ Лежнева в «Рудине»), а для народного развития, для блага России. Лаврецкий стремится землю пахать, и как можно лучше пахать. Для Тургенева это означало, конечно, не просто помещичье хозяйствование, а сближение с народной средой, заботу о крестьянстве. Тургенев хорошо понимал, что «вопрос о значении земледельческого класса в России тесно сопряжен с вопросом о будущности России», «с вопросом о значении русского народа вообще». Однако идея сближения гуманного барина с крестьянином в 1859 году, когда появилось «Дворянское гнездо», в период нарастания революционной ситуации в стране, звучала анахронизмом. Между мужиком и барином лежала пропасть, века вражды и недоверия. Толстой в «Утре помещика» (1856) смотрел на вопрос глубже Тургенева. Тургеневское одобрение («Лаврецкий имел право быть довольным») свидетельствовало о либеральной ограниченности писателя.