История русской литературы XIX века - глава 74

Как литературный критик Писарев примыкает к славной плеяде русских критиков-демократов — к Белинскому, Чернышевскому, Добролюбову. Однако развитие эстетических взглядов Писарева было противоречивым. В ранних статьях, написанных в период сотрудничества в журнале «Рассвет», Писарев, признавая огромное значение искусства в воспитании человека, все же испытал влияние идеалистической эстетики. В эту пору он выступал против обличительной литературы, сатиры, сближаясь с защитниками теории «чистого искусства». С самого начала 60-х годов его привлекает эстетическая теория Чернышевского, он принимает многие положения революционно-демократической эстетики. Но и в это время и позднее он не может отрешиться от вульгарно-материалистических взглядов на искусство. Так, вместо утвердившегося в революционно-демократической эстетике понимания единства содержания и формы художественного произведения Писарев в своей критической практике нередко подменяет его механическим сочетанием. Он полагает, что форма нужна лишь для иллюстрации мысли художника. Приняв утверждение Белинского, развитое впоследствии Чернышевским и Добролюбовым, об искусстве как воспроизведении действительности, Писарев вместе с тем не смог изжить ошибочного представления об искусстве как популярном способе дидактики.
В период сотрудничества в журналах «Русское слово» и «Отечественные записки» Писарев подчеркивает огромную революционно-преобразующую роль литературы. Он ведет непримиримую борьбу с различными проявлениями безыдейности в литературе — с «искусством для искусства». Писателей, не интересующихся великими вопросами жизни, Писарев презрительно называет «пигмеями, ведущими канареечную жизнь» (III, 92). Он осуждает невозмутимое равнодушие этих писателей к «чужому голоду и холоду» (III, 90), к громадному миру человеческих страданий. «Какой же истинный поэт,— пишет Писарев,— может довести себя до чурбанного равнодушия? Если человеческие страдания не производят на него впечатления, то где же его впечатлительность? Если он, отворачиваясь с самодовольным презрением от картин грязной нищеты и невольного порока, отзывается певучими нотами на трепетание влюбленного соловья, и на благоухание расцветающей розы, и на каждый грошовый вздох смазливой барышни, то ведь эта отзывчивость также приторна и отвратительна, как нежная привязанность старой девки к кошкам, попугаям и моськам. В таком человеке нет ни ума, ни впечатлительности, ни страсти, ни отзывчивости» (III, 90—91).
Писарев отрицательно отзывается о поэтах «чистого искусства» — Фете, Полонском, Щербине, читая которых не чувствуешь ни «обширности горизонта, ни глубины кипучего чувства, ни смелости и зоркости глаза» (I, 157). Он называет их «микроскопическими поэтиками», а их поэзию — «стиходеланием», находит в ней лишь «мелкость идей» да «напыщенность формы». «Им доступны только маленькие треволнения их собственного узенького психического мира,— писал критик.— Как дрогнуло сердце при взгляде на такую-то женщину, как сделалось грустно при такой-то разлуке, что шевельнулось в груди при воспоминании о такой-то минуте — все это описано, может быть, и верно, все это выходит иногда очень мило, только уже больно мелко; кому до этого дело и кому охота вооружаться терпением и микроскопом, чтобы через несколько десятков стихотворений следить за тем, каким манером любит свою возлюбленную Фет, или Мей, или г. Полонский. Поучитесь-ка лучше, гг. лирики, почитайте да подумайте! Ведь нельзя, называя себя русским поэтом, не знать того, что наша эпоха занята интересами, идеями, вопросами гораздо пошире, поглубже и поважнее ваших любовных похождений и нежных чувствований» (I, 196).