История русской литературы XIX века - глава 417

Отрицанию все той же проповеди «малых дел», осуждению духовного застоя посвящены и рассказы «Человек в футляре», «Крыжовник» и «О любви», созданные в 1898 году и составляющие маленькую трилогию1. Они объединены общей идеей разоблачения «футлярной» жизни и связаны единством некоторых персонажей (Ивана Ивановича Чимши-Гималайского, Буркина). Писатель выступает в этих рассказах против духовного одичания, обывательщины, охвативших значительные слои русской интеллигенции. Герои этих рассказов отказываются от общественных идеалов, а это влечет за собой и их моральное падение.
Замысел рассказа «Человек в футляре» так сформулирован в записной книжке писателя: «Человек в футляре», в калошах, зонт в чехле, часы в футляре, нож в чехле. Когда лежал в гробу, то, казалось, улыбался: нашел свой идеал». Для Беликова характерно стремление к мертвой форме — все заключить в футляр. В этом образе Чехов дал символический тип чиновника, всего боящегося и держащего всех в страхе. Классической формулой трусости стали его слова: «Как бы чего не вышло!» Буркин говорит о нем: «Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся... Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Бояться громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, бояться помогать бедным, учить грамоте».
И в этом была опасность Беликовых для общества: они душили все живое. В беликовщине воплощалась косность, стремление остановить жизнь, окутать все паутиной мещанства. Беликовщина была порождением самодержавно-полицейского режима. Так расширительно толкует ее и Иван Иванович, говоря, что беликовщиной пропитана вся жизнь интеллигенции.
В образе Беликова воплощены характернейшие черты эпохи. (Человек в футляре списан с инспектора Московского университета А.А.Брызгалова.) Ведь это Беликовы узаконили режим шпионажа во всех сферах жизни страны. Это они сочинили циркуляр министерства народного просвещения от6 июля 1884 года, который обязывал классных наставников «посещать возможно чаще учеников, живущих у родственников», и «удостовериться, какие лица бывают на квартире ученика, с кем он входит в сношения и какие книги составляют предмет его чтения в свободное от занятий время». Они официально обязывали учителей подсматривать, подслушивать и доносить.
Беликову, как и его прототипам, органически враждебно все новое. Чехов пишет о нем: «Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое... Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь».
Не случайно Беликов преподает древнегреческий язык. В 90-е годы царским правительством был продолжен взятый еще в 70-х годах курс на так называемое классическое (Образование, которое рассматривалось как средство отвлечения молодежи от передовых общественных идей. В основе программ классических гимназий было изучение мертвых языков — древнегреческого и латинского.