История русской литературы XIX века - глава 239

Проблема семьи живейшим образом занимала крупных русских художников. Глубоко задумался над судьбой семейственного начала в современном обществе автор «Анны Карениной». В повести «Крейцерова соната» Л. Толстой обнажил моральный развал дво-рянско-буржуазной семьи. В «Братьях Карамазовых» Ф. Достоевский нарисовал потрясающую картину нравственного и физического распада дворянской семьи, ее гниения. Автор «Господ Головлевых» показал, как в мире собственников изнутри подрывалась семья, превращалось в фикцию то, что у официальных публицистов из реакционной печати выдавалось за «краеугольный камень» современного социального уклада.
Острый и глубокий ум великого сатирика отметил одну из самых ярких черт господствующей идеологии эпохи — тщательно маскируемое противоречие между благонамеренным словом и резко расходившимся с ним грязным, циничным делом. Это все плодило и узаконивало в нравах, в понятиях, в поведении людей ложь, двоедушие, пустословие. Лицемерные лгуны «забрасывают нас,— отмечал писатель,— всевозможными «краеугольными камнями», загромождают нашу мысль всякими «основами» и тут же, на ваших глазах, на камни паскудят и на основы плюют».
В образе Иудушки сатирик гениально обозначил бытовое, «индивидуальное» проявление того самого лицемерия и пустословия, которыми, как клеймом, отмечены все вообще идеологические и моральные постулаты дворянско-буржуазного мира, враждебного народу, отвергнутого историей.
Достоевский настойчиво развивал ту мысль, что социалисты и материалисты, подобно средневековому «великому инквизитору», сознательно выдвигают обман, ложь как силу, созидающую историю, созидающую будущее. Философской предпосылкой типа Иудушки было противоположное мнение: не социалисты и материалисты, а люди эксплуататорских классов обращаются к обманному, лживому слову как средству охраны их господства, как тормозу истории «...Но разве лицемерие,— писал сатирик,— когда-либо и где бы то ни было представляло силу, достаточную для существования общества? Разве лицемерие — не гной, не язва, не гангрена?»
Так наметилась основная линия развития образа Иудушки.
Сюжет и композиция романа-хроники подчинены изображению распада, гибели головлевской семьи. Непосредственным виновником процесса «умертвения» выступал Иудушка. Его пустословие проявлялось в своей разрушительной функции. Оно — активный двигатель действия. Впечатление нудного, удушающего пустословия достигается тем, что художник заставлял своего героя вертеться в кругу одних и тех же понятий о семье, боге, капитале. Ординарная, алогичная речь Иудушки, ее лексика и синтаксис создают особую стилистическую атмосферу. Иудушка тянется к массе слов, уже «осмысленных ложью». Истертая, захватанная пословица, куцая, выхваченная из священного писания сентенция, примелькавшаяся цитата из молитвы, ходячее изречение из арсенала старинной мудрости, истасканная житейская заповедь — все это затвердевшее, прописное, внутренне обесцененное выступало в многоглаголании героя нестерпимо скучным и назойливым празднословием, гасящим живые человеческие чувства. Уменьшительные формы, слова с ласкательными суффиксами придали речам Иудушки характер елейной фамильярности. Слово в устах героя поистине становится блудливым, оно проституируется, оно лишь имитирует благородные идеи, высокие душевные побуждения, прикрывая бессердечие.