История русской литературы XIX века - глава 236

Описание Московской гражданской палаты в рассказе «Кандидат в столпы» представляло собой классический образец насыщения бытового рисунка глубокой, широкомасштабной идейностью. Зарисовка казенного здания гениально переплавляется в обобщенный образ собственности. Мир купли-продажи омерзителен, нечистоплотен. В нем царит нечто от смешанной атмосферы чадной кухни, не-прибранной цирюльни, вонючей бойни. Это мир маньяков-стяжателей, мир жестоких душителей и их жертв. Цепь экспрессивных уподоблений и ассоциаций, из которых соткан образ гражданской палаты, разоблачал аморализм, бесчеловечность института собственности, на который, как на краеугольный камень, опиралось современное общество. Знаменитое гоголевское описание гражданской палаты, где оформлялась покупка «мертвых душ», тоже оставляло впечатление нечистоплотности. Но надо было стоять на социалистической точке зрения, надо было стать свидетелем пореформенного роста капитала, разорительных приемов обогащения и наживы, чтобы бытовую зарисовку гражданской палаты сатирически заострить в символическую картину зловонного, кровавого торжества буржуазного принципа собственности, пронизать эту картину эмоциями иронии и сарказма. Это специфика именно щедринского сатирического образа.
Художественная характеристика буржуазности, персонифицированная в типах «чумазых», имела и еще один важный аспект. Тип «чумазого» развертывался в динамике, показывались его социаль-но-жизненные истоки, прослеживалось его развитие, делались исторические прогнозы. Принцип историзма щедринской сатиры в конкретном художественном материале «Благонамеренных речей» воплощен в мотиве разорения русской жизни. Общий колорит жизни — хаос, развал, оскудение. На всем облике дворянских усадеб лежит печать обреченности, уныния, мертвенной серости. Однако на развалинах дворянского благополучия вырастал не полезный злак, а вредный сорняк. Теперь Деруновы и Стреловы начинают паразитировать на теле народном, высасывать соки земли.
С огромной силой обобщения мотив оскудения, разорения жизни под игом буржуазных нравов представлен в пейзажах.
«Я еду,— пишет автор в очерке «Опять в дороге»,— и положительно ничего не узнаю. Вот здесь, на самом этом месте, стояла сплошная стена леса; теперь по обеим сторонам дороги лежат необозримые пространства, покрытые пеньками. Помещик зря продал лес; купец зря срубил его; крестьянин зря выпустил на порубку стадо. Никому ничего не жалко; никто не заглядывает в будущее; всякий спешит сорвать все, что в данную минуту сорвать можно. И вот, давно ли началась эта вакханалия, а окрестность уже имеет обнаженный, почти безнадежный вид. Пеньки, пеньки и пеньки; кой-где тощий лозняк.
«Нехороши наши места стали, неприглядны,— говорит мой спутник, старинный житель этой местности, знающий ее как свои пять пальцев;—покуда леса были целы — жить было можно; а теперь словно последние времена пришли. Скоро ни гриба, ни ягоды, ни птицы — ничего не будет. Пошли сиверки, холода, бездождица; земля трескается, а пару не дает. Шутка сказать: май в половине, а из полушубков не выходим!» (XI,35).
Удивительно емок этот пейзажный образ у Салтыкова-Щедрина. Ни у кого из русских художников картина весны не приобретала столь мрачного колорита, не пронизывалась таким щемящим чувством истощения жизни, не соединялась с такой тоскливой мыслью о безнадежности, как у автора «Благонамеренных речей». И что замечательно — пессимистический эмоциональный тон этой зарисовки скудной и бедной северной весны тут же глубоко социально мотивирован. Это барский паразитизм, барское тунеядство опустошают землю. Это вакханалия буржуазного хищничества, кулацкого стяжательства губит природу, подсекает корень жизни. Салтыковский пейзаж полон горечи, полон негодующего философского раздумья над настоящим и над будущим страны, находящейся во власти темных истребительных инстинктов, стихии алчных собственников.