История русской литературы XIX века - глава 247

По мере того как ширился круг изображения демократических слоев общества, смех Салтыкова-Щедрина изменял свою эмоциональную окраску. Ядовитый, разоблачающий господ и хозяев жизни сатирический смех уступает место горькому юмору, невеселому смеху. Заметно усиливается в творчестве художника трагический элемент. В «Мелочах жизни» он уже явно господствует над комическим. Здесь что ни страница, то трагическая картина смерти людей. Одни из них убивают себя из-за невозможности жить в страшных условиях нужды, незащищенности, бесправия, нравственного угнетения (сельская учительница Губина, портной Гришка, юноша Крутицын), другие преждевременно гибнут, став, подобно студенту Чудинову, жертвой чахотки и голода.
Мрачный колорит «Пошехонской старины» с ее униженной, замученной и беззащитной массой крепостных говорит сам за себя. Художник не искал исключительного драматического случая, он увидел трагизм в буднях, в мелочах жизни, в ее обыденном течении, как она неумолимо жестоко складывается для миллионов. «Какие потрясающие драмы могут, — писал он, — выплыть на поверхность из омута мелочей, которые настолько переполняют жизненную обыденность, что ни сердце, ни ум, в минуту свершения, не трогаются ими».
Этими словами намечено своеобразие художественного повествования в «Мелочах жизни», в «Пошехонской старине», отличающихся обилием рельефно воспроизведенных картин бытовой повседневности и, в особенности, глубиной психологического анализа измученных жизнью людей.
Салтыков-Щедрин ощущал историческую неизбежность появления каких-то новых сил, способных радикально изменить жизнь. В действительности он эти силы не увидел, определить их не мог и к ним не примкнул. Между тем на закате дней писателя в России уже началось массовое пролетарское движение, уверенно завоевывал позиции в духовной жизни народа марксизм. Как бы предчувствием этих новых революционных потрясений были сал-тыковские слова, что и на Западе и в России «идет какая-то знаменательная внутренняя работа, что народились новые подземные ключи, которые кипят и клокочут с очевидной решимостью пробиться наружу. Исконное течение жизни все больше и больше заглушается этим подземным гудением; трудная пора еще не наступила, но близость ее признается уже всеми» (XVI,47).
Салтыкову-Щедрину были чужды общиннические и иные народнические концепции; осуществление будущих социалистических форм живни он мыслил в результате революционного преобразования общества, развития науки и техники. Писатель все же не смог выйти из рамок революционного демократизма и утопического социализма. «Однако в этих пределах он сделал все возможное и явился одним из тех ближайших предшественников, от которых отправлялись в своей деятельности русские революционные марксисты и наследие которых взяли на свое вооружение».
Салтыков-Щедрин до конца остался верен своему призванию передового идейного писателя, ударив ужасающими картинами пошехонского крепостничества по реакционерам 80-х годов, стремившимся вернуть страну к душевладельчеству, приукрасив его лживой идиллией патриархального мира и согласия.
Пожалуй, ни об одном из крупных русских писателей не было высказано столько разноречивых суждений, как о Салтыкове-Щедрине. Вокруг его имени и его творчества буквально кипела острая борьба мнений. Так продолжалось и на склоне его жизненного пути. У сатирика были неистовые враги и искренние, пламенные почитатели. Лично знавшие Салтыкова-Щедрина Чернышевский, Некрасов, Тургенев, Л. Толстой, Гончаров, Островский, Достоевский оставили в своих письмах, дневниках и заметках проницательные отзывы о его могучем писательском даровании, принципиальности, высоком чувстве общественного долга, его проникновенной любви к России и к родному народу.