История русской литературы XIX века - глава 254

Художественная структура трилогии Успенского — сложное явление. В первой ее части — обычная композиция повести с единым, проходящим через все произведение сюжетом, со строго очерченным кругом персонажей, в центре которого — образ Михаила Ивановича. Такая композиция способствовала реализации той задачи, которая стояла перед автором в первом звене трилогии,— изображение «просияния» Михаила Ивановича, его надежд и разочарований. Гневные тирады рабочего сопровождаются такими сценами и эпизодами из народной жизни, которые подтверждали, что новая жизнь для народа не наступила. Вторая часть трилогии сделана несколько иначе. В основе ее — исповедь рефлектирующего интеллигента Василия Петровича. Но его исповедь уже осложнена вплетением в нее эпизодов из крестьянской жизни. И это нужно автору для подчеркивания никчемности, бессилия и растерянности Василия Петровича перед лицом этой жизни. В третьем звене трилогии центр тяжести решительно переносится автором на изображение именно жизни народа: образ «лентяя», автора записок, отходит на второй план, и композиция всей повести уже строится как очерк из провинциальной народной жизни. Таким образом, трилогия, открывшаяся историей отдельных личностей, постепенно перерастает в общую картину первых лет пореформенной поры. Все это подготовило очерковые циклы о народе, созданные Успенским в 70—80-е годы.
С 1873 года развернулся второй период в деятельности Глеба Успенского. В 1872 году, а затем в 1875—1876 годах он совершил поездки за границу и непосредственно наблюдал жизнь капиталистических стран. О зарубежных впечатлениях, об их роли в истории формирования своего мировоззрения и творчества писатель рассказывает в «Автобиографии». «Начало моей жизни,— пишет Успенский, — началось только после забвения моей собственной биографии». И далее писатель указывает именно на 1872 год как на знаменательную дату в своей жизни и в своих творческих интересах (XIV, 580).
В Париже и Лондоне у Успенского возникли тесные связи с выдающимися представителями русской революционной эмиграции (Г. Лопатиным, П. Лавровым, А. Иванчиным-Писаревым, Д. Кле-менцом и другими). В лице эмигрантов-революционеров писатель видел людей, желающих трудиться для России, думающих о том, как совершить в ней великие перемены на благо народа, но вынужденных скитаться за границей с постоянной мыслью о родине и с постоянно сознаваемой невозможностью быть дома. Опубликованный в журнале Лаврова «Вперед!» фельетон Успенского «Шила в мешке не утаишь» обнаруживает чувство глубокой симпатии писателя к тем, кто думал о счастье народа. Успенский понимал, как важно для этих людей дружественное слово из России, и он ободрял их: «Делайте ваше дело, не отчаивайтесь!» (VI, 51).
За границу Успенский поехал убежденным демократом, писателем трудового народа пореформенной России. Эта жизненная позиция художника сказывается и в его оценках всего того, что он наблюдал в зарубежных странах. Он не нашел «подлинной правды», т. е. счастья для трудящихся в буржуазной Европе, и, подобно Герцену 50-х годов, с надеждой обратился к России, к деревенскому миру, к крестьянским массам. О своем влечении к русскому мужику Успенский с особой силой говорит в «Автобиографии». «Затем,— признается он,— подлинная правда жизни повлекла меня к источнику, т. е. к мужику» (XIV, 579). Вернувшись из-за границы, Успенский летом 1877 года совершает «хождение в народ». Он поселяется в селе Сопки Новгородской губернии, а с марта 1878 года до лета 1879 года вместе с семьей живет в селе Сколково Самарской губернии. Здесь писатель работал письмоводителем в ссудо-сберегательном товариществе.