История русской литературы XIX века - глава 191

А между тем Островский, сдерживаемый особой жестокостью драматической цензуры, сознательно ограничивал Себя. Еще в 1863 году он писал: «Чтобы только иметь надежду видеть свои произведения на сцене, волей-неволей гонишь из головы серьезные, жизненные идеи, выбираешь задачи пообщее, сюжеты помельче, характеры побледнее» (XII, 16).
Жизненная правдивость пьес Островского ярко проявляется уже в том, что в них воспроизводятся, как правило, обычные, рядовые люди всегда конкретной социальной среды, определенного места и времени. Отчетливая, глубокая типичность и резко выраженная индивидуальность сообщают образам Островского необычайную живость, пластическую рельефность.
Многие образы Островского приобрели нарицательное значение. 1 аковы Подхалюзин («Свои люди — сочтемся!»), Тит Брусков («В чужом пиру похмелье»), Дикой и Кабаниха («Гроза»), Глумов («На всякого мудреца довольно простоты»), Хлынов и Градобоев («Горячее сердце»), Кнуров («Бесприданница»),
Придавая своим персонажам предельную ясность, Островский обращался к именам с определенным значением (Гордей, Любим, Тигрий) и фамилиям (Коршунов, Дикой, Милонов, Лютов).
Воплощая свои темы, драматург по преимуществу избирает сюжетами пьес события обычной жизни и чаще всего со стороны ее семейно-бытовых и имущественных отношений. Но при этом он никогда не был чисто бытовым драматургом, как об этом настойчиво писали дооктябрьские реакционные и примыкавшие к ним либеральные критики.
Драматург придавал своим пьесам ярко выраженный социальный, социально-психологический, а в некоторых случаях и социально-политический характер. Будучи противником натурализма и узкого, бескрылого бытовизма, он смело обращался к средствам гротеска («Горячее сердце»), символики («Гроза»), сказочной фантастики («Снегурочка»). Истинный реалист, он создавал пьесы крупных, цельных характеров, глубокого и широкого обобщения, в которых сквозь конкретно-историческую, классовую сущность просвечивает и общечеловеческое.
Естественность, ясность, конкретность построения пьес Островского в соответствии с законами реальной действительности создают полную иллюзию воспроизводимой им жизни. Покоряя правдой изображения зла и добра, горя и радости, щемящей сердечной тоски и душевного восторга, драматург как бы стирает границу между искусством и жизнью. Достигая жизненного правдоподобия, он охотно «удлиняет действие» (Гончаров) пьес, пользуется развернутыми экспозициями, замедленными завязками, смело вводит в свои пьесы действующих лиц, не участвующих непосредственно в основной сюжетной интриге. Но при этом любой эпизод, диалог, монолог его пьесы строго подчиняется идейно-эстетической задаче, развитию действия. У него нет самодовлеющих картин и сцен, а поэтому действие пьесы развивается непрерывно.