История русской литературы XIX века - глава 24

Концепция человеческих характеров в реалистической системе беллетристов-демократов не исчерпывается изображением всевозможного «обезображивания» (Г. Успенский). Влиянию среды на судьбы людей некоторые из шестидесятников вовсе не придавали какого-то фатального характера, а человека они изображали не только жертвой обстоятельств. И здесь они следовали за Чернышевским, за Писаревым. Последний признавал, что «человек — продукт среды и жизни». Но критик указывал и на другую сторону отношений человека и среды: «...жизнь в то же время вкладывает в него (в человека.— Н. Т.) активную силу, которая не может быть мертвым капиталом для существа деятельного»
В произведениях Г. Успенского, Решетникова, Помяловского, Омулевского показано, как жизнь «вкладывает» в разночинца, в рабочего и крестьянина активную силу, пробуждает его, поднимает на борьбу.
Капитализирующиеся социально-экономические отношения несли трудовому народу, разночинной интеллигенции, городскому люду духовное пробуждение, что явилось основой сюжетов многих повестей и романов 60—70-х годов. Эти отношения способствовали формированию энергичных характеров, закаляли трудящихся для борьбы с обстоятельствами, толкали на поиски счастья, заставляли мечтать о человечности обстоятельств. Это пробуждало и воспитывало в трудящихся подлинно человеческие качества. Ф. Энгельс отмечал, что «рабочему не предоставлено никакого иного поприща для проявления своих человеческих чувств, кроме протеста против своего положения... вполне естественно, что именно в этом протесте рабочий должен обнаружить свои самые привлекательные, самые благородные, самые человеческие черты». Эти слова Ф. Энгельса блестяще подтверждаются русской демократической беллетристикой (романы Решетникова и Омулевского, «Разоренье» Г. Успенского).
Писатели-демократы открыли, что человека создает, формирует, воспитывает сопротивление окружающей среде, борьба с обстоятельствами. Это было большой победой реализма, она имела огромное значение в изображении представителей трудового народа и разночинной интеллигенции и привела к показу того, как пассивное, бездумное отношение к жизни сменяется вопросами, раздумьями, активным отношением к действительности, сопротивлением угнетающей среде. Признание нравственной красоты рабочего человека составляет у Решетникова, как позже и у Глеба Успенского, одну из главных морально-эстетических оценок окружающей жизни.
Заслуга беллетристов-демократов, изображавших «новых людей» и народную среду, состоит в том, что они показали трудовой народ и его авангард — разночинную интеллигенцию в поисках новых путей жизни.
В противовес писателеи-демократов, в борьбе с реалетристика волюционно-демокрагической Россией, с идеями материализма и социализма возникла грубо тенденциозная, часто пасквильная антинигилистическая беллетристика 60—70-х годов. В одной из записок к Н. К. Крупской, в связи с обсуждением издания классиков (1928), М. Горький назвал эту беллетристику контрреволюционной литературой. Для такого определения имеются все основания. В полном единении с публицистикой «Русского вестника», ставшего притягательным центром для мутного потока лжи на русскую революцию, авторы антинигилистической романистики оклеветали русского революционера. Каждый из них делал это, конечно, по-разному и обнаруживал различные оттенки в своих социальных устремлениях, но все они сходились в реакционной-трактовке народа и «новых людей», разработали шаблонную схему их изображения. В статье «Еще один поход на демократию» В. И. Ленин вспоминает «Русский вестник» Каткова и печатавшиеся в нем романы «с описанием благородных предводителей дворянства, благодушных и довольных мужичков, недовольных извергов, негодяев и чудовищ-революционеров»2. Антинигилистические романы, печатавшиеся на страницах «Русского вестника», действительно сделаны по охарактеризованному В. И. Лениным шаблону. Можно, было бы для полноты картины добавить, что «изверги-революционеры» не имеют опоры в народе, национальной почвы в России, они «висят в воздухе», а проповедуемые ими идеи являются лишь модой или заблуждением и гибельным увлечением («обрывом» и «бездной», «маревом» и «дымом»), Писемский, автор первого антинигилистического романа «Взбаламученное море» (1863), откровенно заявил о том, что он не видит никакого смысла в развернувшемся революционном движении: «одно только обезьянство, игра в обедню, как дети вон играют». Естественно поэтому, что революционеры являются авантюристами, не брезгующими ничем (обман, убийство, клевета, подкуп, лицемерие и т. п.), принимающими в свою среду уголовные элементы, всякие отбросы общества. И еще один существенный мотив проходит в рассматриваемой литературе: «чудовища-революционеры» — тайные агенты Польских мятежников» (у Клюшникова и Крестовского) или лондонских эмигрантов (у Писемского), т. е., по понятиям сотрудников Каткова, врагов, изменников России. В. Клюшников в романе «Марево» (1864) объясняет революционные события в России происками «польской партии». Во главе этой партии стоит граф Бровский, изображенный романистом как воплощенное злодейство и нравственное чудовище. Но Клюшников злобно замахивается не только на польское национальное освободительное движение, но и на идеи Белинского и Герцена. Он стремится опорочить преемственность революционных поколений в России, оклеветать все идейное наследство передовых людей предшествующих периодов. Его героиня Инна Горобец разочаровывается и в русских прогрессивных идеях, и в польском деле. В ее уста романист вкладывает пасквильное слово «марево», которым она окрестила все передовое общественное движение.