История русской литературы XIX века - глава 149

Базаров и Писарев возлагали все упования на интеллигенцию. А это в высшей степени импонировало взглядам и настроениям самого Тургенева. Через два года по окончании романа он напишет: «Главное наше несогласие с Огаревым и Герценом, а также с Бакуниным состоит именно в том, что они... предполагают революционные или реформаторские начала в народе, на деле это — совсем наоборот. Революция, в истинном и живом значении этого слова (я бы мог прибавить: «В самом широком значении этого слова»), существует только в меньшинстве образованного класса, — и этого достаточно для ее торжества...»
Подобное заблуждение лишало Тургенева возможности правильно определить жизненную судьбу Базарова как героя своего времени, воплотившего в себе черты передового разночинца-демократа 60-х годов. «Мне мечталась фигура сумрачная, дикая, большая, до половины выросшая из почвы, сильная, злобная, честная — и все-таки обреченная на погибель,— потому что она все-таки стоит еще в преддверии будущего»,— писал Тургенев. С тем, что Базаров стоял в «преддверии будущего», можно согласиться, но смерть его постигла потому, что Тургенев сам не знал, куда мог пойти его герой, поскольку он не связал его непосредственно с революционно-демократическим движением 60-х годов. По воспоминаниям родственницы писателя Н. А. Островской, на замечание о том, будто он не знал, что делать с Базаровым, и потому умертвил его, Тургенев сказал: «Да, я действительно не знал, что с ним делать. Я чувствовал тогда, что народилось что-то новое; я видел новых людей, но представить, как они будут действовать, что из них выйдет, я не мог. Мне оставалось или совсем молчать, или написать то, что я знаю. Я выбрал последнее».
Несомненно, нигилизм Базарова таил в себе и опасность упадка духа, развития поверхностного скептицизма и даже цинического отношения к жизни. Заявление Базарова: «А я и возненавидел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для которого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не скажет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?» — проявление такого цинизма. Тургенев проницательно отметил в Базарове не только то, что составляло его силу, но и то, что в своем одностороннем развитии могло выродиться в крайность и повести за собой духовное одиночество и полную неудовлетворенность жизнью. Вслед за Тургеневым эту сторону базаровщины в ее развитии покажет Помяловский в облике Череванина из повести «Молотов». Черева-нин, замечает Горький, нигилист, рожденный в один год с Базаровым Тургенева, но гораздо более «совершенный» нигилист, чем Базаров»3. А младшим братом Череванина является Марк Волохов из романа Гончарова «Обрыв». И Помяловский, и Гончаров, и раньше их Тургенев в «Отцах и детях» запечатлели такие явления, которые, конечно, не имели связей с демократическим движением 60-х годов, но встречались в действительности среди части разно-чинско-демократической молодежи. Однако в изображении Тургенева Базаров несет в себе неизмеримо более положительных, чем отрицательных, черт, и это сближает его с той частью разночинско-демократической молодежи 60-х годов, которая воплощала собой тогда прогресс нации.
Аркадий Кирсанов предсказывал своему другу славную будущность, и в частности, деятельность выдающегося врача-ученого. Таким в изображении Чернышевского стал студент-медик Александр Кирсанов. Он учился в Петербурге почти одновременно с тургеневским героем. Своей талантливостью, своей бескорыстной преданностью науке, своим практическим к ней отношением Базаров близок Кирсанову из романа «Что делать?».
В статье «Развитие естествознания в России в эпоху 60-х годов» великий русский ученый-демократ К. А. Тимирязев восхищался «ярким образом Базарова, в котором художник воплотил едва только намечавшиеся черты типа, при всех его второстепенных недостатках проявившего ту сосредоточенную энергию, благодаря которой русский естествоиспытатель в такой короткий срок завоевал себе почетное место не только у себя дома, но и далеко за его пределами...» «В неизвестном провинциальном докторе он угадал будущих Боткина, Сеченова и вообще все могучее движение русской науки, первый в русской литературе выдвинул как центральную фигуру скромного труженика науки»,— писал Тимирязев о Тургеневе.