История русской литературы XIX века - глава 262

К середине 80-х годов Успенский начинает осознавать, что для понимания и художественного изображения современной ему эпохи необходимо расстаться с деревней и обратиться к новым явлениям русской действительности. В декабре 1884 года в письме к М. М. Стасюлевичу Успенский заявляет о своем желании выступить на страницах «Вестника Европы» «в совершенно новом роде, без всякого народничества» (XIII,03). Позже, в письмах к В. М. Соболевскому (1887—1888), Успенский с увлечением говорит о своих новых творческих планах. «Подобно власти земли — то есть условий трудовой народной жизни, ее зла и благообразия,— мне теперь хочется до страсти писать ряд очерков «Власти капитала» (XIV, 52—53).
Явления капиталистической действительности представляются Успенскому в образах живых цифр. «Если,— рассуждает он,— «Власть капитала» — название не подойдет, то я назову «Очерки влияния капитала». Влияния эти определенны, неотразимы, ощущаются в жизни неминуемыми явлениями. Теперь эти явления изображаются цифрами,— у меня же будут цифры и дроби превращены в людей...» (XIV, 53). Так возник замысел очеркового цикла «Живые цифры» («Четверть лошади», «Квитанция», «Ноль целых» и др.). В этих очерках органически слилось все, что так присуще было писателю: и великая правдивость анализа жизни людей, превращенных капиталистической действительностью в дроби и нули, и громадный художественный талант, с которым он изображал микроскопические цифры статистических таблиц в образах живых людей, и страдания писателя при виде жизни несчастных бедняков, его попытки вступиться за них. Успенский считал, что цифрами говорит «сущая правда», что быть десятичной дробью, потерять самое малейшее представление о праве на существование, напоминающее целое, есть удел трудящихся в условиях капиталистического общества. «Три ужасных нуля» — так выразительно назвал Успенский один из своих очерков, в котором живыми и страшными встают эти нули, характеризующие положение деревни: на учебную часть — 0, на больницы — 0, на благотворительную часть — 0. Успенский в цифрах угадывал драму народной жизни.
Успенскому был страшен путь капитализма. Об этом свидетельствует скорбно-трагический тон его очерков, гротескные характеристики «антихриста» и «насилователя», те чувства и идеи, которые высказывает писатель, говоря о «греховоднике». Он обнажает отвратительную сущность Купона, создает уродливые карикатурные образы, характеризующие «кровожаждущий» облик Купона, его враждебность народу, жизни, его хищные аппетиты, отчужденность от искусства, противоположность красоте и т. п. Образ буржуя вызывает у писателя воспоминания о чем-то мертвом, трупном, холодном, распухшем, дурно пахнущем («Буржуй», IX,60). «Низменность нравственных побуждений» — вот что характеризует «буржуйное» течение жизни.
Успенский с тревогой говорит о попрании человека капиталом, машиной. Его охватывает ужас перед капиталистической эксплуатацией, перед «бесчеловечными замашками капитала». Но, вызывая у читателей отвращение, чувство брезгливости к «греховодническо-му обществу», он стремится научно понять капитализм, найти реальные возможности борьбы с ним. Писатель воодушевляется желанием решить основной для него вопрос: кто же прав в объяснении экономической жизни России — марксисты или народники? («Грехи тяжкие», 1888). Вот почему его так заинтересовало и взволновало письмо Маркса редактору «Отечественных записок». Письмо это было написано в 1877 году, но не отправлено автором. В нем речь идет о том, что Россия, вступив на путь капиталистического развития в 1861 году, продолжает идти именно по этому пути. В конце декабря 1888 года Успенский пишет для «Волжского вестника» статью «Горький упрек», явившуюся ответом на послание Маркса. В то время по цензурным условиям она не была опубликована. В «Горьком упреке» чувствуется отзвук народнических иллюзий, до конца не изжитых автором. Но главное в этой статье не это. Высоко оценивая научный метод Маркса, Успенский полностью соглашается с тем выводом, к которому пришел создатель теории научного социализма в своих наблюдениях о положении России после 1861 года (XII, 7).